Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Когда заходила речь о счастливой супружеской жизни, дети Василия Ивановича и Зои Владимировны приводили всегда в пример своих родителей.  Они прожили вместе больше пятидесяти лет, позади была золотая свадьба, приближалась бриллиантовая.

Разрослась за эти годы их семья. Трое детей, внуки, правнуки – все любили тихий деревенский домик, где жили старики.

В большом саду летом было вволю ягод, зрели крупные сладкие яблоки, груши, вился горох, радуя ребятишек. За домом – родники и небольшая речушка с чистой прозрачной водой. Водилась в ней и мелкая рыбёшка, которую дед с внуками ловили по утрам, чтобы порадовать котов.

Потомство у Василия Ивановича и Зои Владимировны выросло неизбалованное. Когда младшее поколение приезжало навестить стариков, никто не ждал шашлыков и бассейна. В зависимости от сезона – дети и внуки копали огород, косили сено для коз, помогали старикам закручивать на зиму банки с огурцами и помидорами, варили ароматное варенье...

А по вечерам собирались все вместе в саду, за большим столом, стоявшим под развесистой липой. Пили чай и разговаривали, а воздух, казалось, был настоян на меду.

Здоровье у стариков было для их возраста хорошее. Но дети невольно задумывались о времени, когда за отцом и матерью потребуется уход. Однако человек предполагает, а Бог располагает.

СЛУШАТЬ АУДИО ВЕРСИЮ РАССКАЗА МОЖНО ЗДЕСЬ

Василий Иванович, считай, почти и не болел. Так, простыл слегка зимой. Отправился погреться в бане, а там сердце-то и прихватило. Фельдшерица навестила  в тот же день, прописала лекарства. Зоя Владимировна собралась утром съездить в город, в аптеку. Благо, недалеко – двадцать минут на автобусе.

Но утром лекарства уже не понадобились  — к рассвету Василий Иванович умер.

Дети срочно собрались на семейный совет. Они решили, что оставлять мать одну нельзя. Тем более, что потеря супруга заметно подкосила Зою Владимировну. Поднялось давление, старушка всё время плакала.

— В деревенском доме жить – мужские руки нужны. Как тут мама одна со всем справится? Станет ей плохо – даже некого будет на помощь позвать. Нет уж, надо уговорить её на переезд. Пусть поживёт пока у меня. Если ей понравится, то останется. Если нет – так к вам переберётся, — сказала старшая дочь Ирма сестре и брату.

Зою Владимировну убедили всей семьёй, пообещали, что дом её продавать не станут. В холодное время года за домом с удовольствием приглядит соседка. А летом, как и раньше, бабушка сможет в доме жить, тут всё время будет кто-то из своих. Члены большой семьи станут приезжать в отпуск, сменять друг друга.

У Ирмы была большая уютная квартира. Ухаживала она за матерью не просто добросовестно, но с искренней любовью. Так что старушке не на что было жаловаться. Дочка готовила ей вкусную еду, не забывала давать лекарства, купила телевизор, который поставила на тумбочку рядом с кроватью…

И всё бы хорошо, но вот, время от времени, придя с работы домой, Ирма не заставала мать. Первый раз она ужасно испугалась, в голову приходили самые безумные мысли. Может, мама, заблудилась или что-то случилось, непоправимое? Или её похитили? Бред, конечно, но что остаётся думать?

Поздним вечером Зоя Владимировна возвращалась сама. Уставшая, замерзшая. На вопросы не отвечала, и где она была – дочка не знала.

С тех пор так и повелось. Старушка часто стала уходить на целый день. Удержать её не представлялось возможным. Ирма даже сменила замок, но мать научилась открывать и его.

А потом Ирме неожиданно дали путёвку в санаторий. Она давно о ней мечтала, стояла в очереди в профкоме, и уже почти потеряла надежду. А теперь ей представлялась долгожданная возможность подлечиться.

Мать с готовностью взял к себе сын Костя. У его жены всегда были теплые отношения со старушкой, и она без колебаний согласилась ухаживать за Зоей Владимировной. Но и там повторилось то же самое. Уйдут сын с невесткой на работу – и мать отправляется невесть куда. Иногда задерживалась допоздна, приходилось бегать по улицам, искать её. Но возвращалась старушка всегда сама.

— Может, это уже какие-то возрастные явления? — предположил Костя, — Надо бы с врачом посоветоваться, что ли...

— Погоди, — возразила младшая сестра Марина, — А то посадят сейчас маму на таблетки. Она от них только и будет, что спать. Совсем вставать перестанет, сердце ослабнет, и мы её потеряем. Давайте я ее к себе возьму. У вас она уже жила, теперь моя очередь. Прихожу я домой рано. У меня в школе занятия оканчиваются к обеду, потом в своей комнате сижу, тетрадки проверяю. У меня больше возможностей маму контролировать.

Зою Владимировну перевезли в третий раз. Казалось, она даже обрадовалась. Квартира у Марины была на первом этаже. Под окном цвела черемуха, а за нею был виден тихий зелёный дворик.

И уже очень скоро Марине представилась возможность разгадать материнский секрет. Она несколько часов просидела над тетрадями, проверяя сочинения десятиклассников. В квартире было тихо, и мать, вероятно, решила, что дочери нет дома. 

Марина увидела в окно, как Зоя Владимировна вышла из подъезда. Была старушка «при полном параде», в своей лучшей кофточке, на голове – белый платочек.

Марине не составило никакого труда проследить за матерью. Вслед за ней она отправилась на автобусную остановку. Мать уверенно села в маршрутку, которая два раз в день ходила  до её родной деревни и обратно.

«Так вот оно что, — подумала Марина, — Мама просто скучает по родным краям…».

Однако старушка не доехала до своей деревни. Она вышла пораньше и пошла в сторону кладбища. Дочь оставила машину у обочины, решив, что мать скучает все ж не по краям, а по мужу, с которым прожила много лет, и последовала в некотором отдалении, чтобы не помешать маме навестить могилку отца.

Зоя Владимировна, войдя за невысокое ограждение, подошла к мраморному памятнику, который дети сразу поставили на могиле Василия Ивановича и принялась причитать и плакать, затем опустилась на колени перед могилой и, склонив низко голову, долго плакала навзрыд, что-то приговаривая, но слов разобрать Марина не могла.

Прошло немало времени, когда старушка поднялась и, погладив фото на памятнике, поклонилась низко и вышла, закрыв за собой калитку. Марина решила, что встретит мать на дороге, и они вместе отправятся домой, но направляясь в сторону машины, она заметила, что Зоя Владимировна вовсе не собирается отправляться обратно. Она уверенно пошла совсем в другую сторону, смело пробираясь вдоль могил к окраине кладбища.

Марина осторожно повернула вслед за ней. А когда мать вскоре вышла к старому заброшенному кладбищу, расположенному неподалеку, дочь совсем ничего не могла понять. Что ей там было нужно?

Родственников, друзей, похороненных в тех местах, у них никогда не было. По крайней мере, Марина этого не знала, и с каждым шагом ей становилось все любопытнее, что будет дальше…

Наконец, старушка остановилась перед одной из могил. По лицу Зои Владимировны текли слёзы. Она долго что-то говорила вслух, затем провела ладонью по невысокому железному памятнику, вытерла лицо платком, вздохнула и собралась в обратный путь.

Марина, притаившаяся за огромным дубом, позволила матери отойти, а потом поспешила к могиле. Каково же было её удивление, когда на памятнике она увидела фотографию, с которой смотрела её молодая мама. Только имя было другое. Самсонова Зинаида Владимировна. Умерла эта Зинаида давно, её, Марины, тогда ещё на свете не было.

Что-что, а такую тайну Марина не могла оставить без разгадки.

— Мама! — осторожно крикнула она и побежала следом за Зоей Владимировной.

Нужно ли говорить, как испугалась и удивилась старушка, обнаружив, что дочь проследила её путь.

— Я же за тебя беспокоилась, мамочка, — объяснила Марина, — То есть, мы все беспокоились. Никто не знал, куда ты уходишь, мы только гадали, и боялись, что с тобой могло что-то случиться. Я знаю, знаю, что следить – это плохо, но прости меня, пожалуйста! Я тебя очень прошу – расскажи мне, кто такая эта Зинаида, и почему она на тебя так похожа – прямо как две капли воды.

 Зоя Владимировна помедлила.

— Давай присядем где-нибудь, — попросила она, — Не могу я о том на бегу разговаривать.

Неподалёку в лесу стоял заброшенный деревянный стол, а рядом с ним – две лавочки. Там и устроились.

— Хорошо, что ты со мной, — сказала старушка сквозь слезы, — Если бы Ирма или Костик – им бы я, наверное, не смогла открыться. А тебе, дочке родненькой, всё как на духу расскажу.

— Постой, — перебила, не выдержав, Марина, — Но ведь Ирма и Костя тоже родненькие твои дети.

— Не родные, — покачала головой Зоя Владимировна.

— Как?!

— А вот… слушай. Никогда и никому не говорила я, что была у меня сестра-близнец. Настолько мы с ней друг на друга походили, что даже мама нас порой только по родинкам и различала. У меня на плече родинка чуть побольше была, а у сестры – поменьше и посветлее. Вот как раз сестрёнку Зоей-то и звали. А меня – Зиной.

Были мы похожи не только внешностью, но и характером. Учились обе средне, больше хотелось домом заниматься, родителям помогать. Мечтали остаться в своей деревне, когда школу окончим. Зоя уж и работу приглядела. Она рукодельничала замечательно – шила там, вышивала. И хотела в Доме культуры кружок вести для девочек.

А потом мы без родителей остались, друг за другом ушли они, откуда нет возврата. Стали мы по очереди за хозяйством смотреть. В клуб бегали по очереди и случилось так, что понравился нам один парень приезжий. Это я про отца твоего говорю, про Василия. Высокий, красивый, кареглазый. А самое главное – настоящий мужик. Это не пошлость какую имею в виду, а то, что был он добрый и заботливый. Всегда по совести поступал, чтобы он струсил, или подольститься к кому-то попытался, или подлость какую 

сотворил – этого и представить себе невозможно было. И руки у него золотые были. Дом наш он сам построил.

Мы-то в него влюбились обе, но он и догадаться не мог, что нас две. Как ему было догадаться, если мы как под копирку?

И вот Зойка мне говорит, что у них с Василием отношения самые что ни есть серьезные и что ребенка ждут они уже. А по тем временам это было страшное дело, если вне брака дитя родить. Говорит, оставь мне его, жизнь не мила станет, Если он узнает, что нас двое и тебя вдруг выберит…

Что мне было делать? Собрала я втихую вещи, поплакала и уехала в город. Поступила в первое попавшееся училище, на штукатура-маляра. Со свистом взяли. Там всегда недобор был...  Ну и получила всё, что положено: место в общежитии дали, кормили, да ещё стипендию платили. А они поженились и перебрались в чужую деревеньку, стали жизнь с нуля устраивать.

Ну вот... Знала я, что родились у них один за другим дети, девочка и мальчик. А я окончила училище, работать начала. И казалось, все нормально у меня – крыша над головой есть, работа,  зарплата хорошая, подружки появились, а только такая тоска… Ни один парень мне после Васи не нравился. Не было таких на целом свете больше…

А потом, когда Ирме исполнилось пять лет, а Костику три года – Зоя меня сама отыскала. Я аж обмерла, когда её увидела. Её в общежитие пропустили – за меня приняли, лицо-то одно.  Вахтёрша только и сказала:

— Ой, Самсонова, что-то ты плохо выглядишь сегодня.

И я это сразу увидела. Сестрёнка бледная, под глазами черным-черно.

— Что случилось? — спрашиваю.

Она и попросила, чтобы поговорили мы без посторонних, вот как ты да я сейчас. Сказала, что ездила к врачу, и нашли у неё рак печени.

Разные болезни есть, при иных можно сколько-то протянуть, при других, даже если мучаешься сильно, а до старости всё равно дотянешь. Сестрёнке же моей врачи сказали точно – больше полугода прожить не надейся. Слишком поздно всё обнаружилось.  Вот тогда Зоя нашла меня и взмолилась:

— Будь матерью моим детям – они ещё совсем ведь маленькие! Вырасти их, как своих! Если бы ты Васю не любила, я бы тебя просить не решилась. Но ты сейчас – единственная моя надежда. Заступи на моё место в семье. А я в больницу лягу под твоим именем.

— С ума сошла! — говорю, — Грех какой! Я могу приезжать, помогать Васе, обстираю, приготовлю, что там ещё по хозяйству – всё сделаю. Детей не обижу.

— Не выйдет так, — рыдает Зоя, — Рано или поздно Вася женится, у детей мачеха будет. Мало ли, какая попадётся. Тебя на порог не пустит, над дочкой с сыном измываться станет.

 Два дня она меня молила и просила. Говорили с ней и говорили. В одном она права была – если бы не был мне Вася дороже всех на свете – никогда бы я на такое не согласилась.

В конце концов, положили мы Зою в больницу под моим именем. Там она вскоре и умерла как Зинаида Самсонова. А я… вошла в чужую семью. Всю себя я детям отдавала. А потом и ты родилась – единственная моя родная дочка.

К сестрёнке я ездила, ухаживала за ней до самого конца. Сама её и похоронила под своим же именем... Старушка разрыдалась…

А дальше ты всё знаешь. Отец твой нас всех любил. С меня пылинки сдувал, для вас расшибиться готов был. Мы все за ним, как за каменной стеной были.

Вот только грех на моей совести великий, что обманули мы с Зоей его. Если бы болел он, видела б я, что он скоро умрёт – я бы покаялась, рассказала бы

ему всё. Непременно сделала бы это. А теперь не знаю – простит ли он меня? С того света ведь всё видит. И у вас троих мне впору прощения просить, за то, что всё так вышло. Мне уж не по силам, и так каждый день не знаю – доживу ли до вечера, а ты передай это всё Ирме и Костику, скажи, что я покаялась, пускай простят, если смогут.

…Через пару дней сёстры и брат собрались в доме у Марины. Все они обнимали мать, благодарили её за то, что она всю свою жизнь отдала им и своим внукам, и говорили, что дорожё неё для них никого нет.

- Мамочка, отец мне часто говорил, что лучше тебя нет никого на целом свете, - сказал Костя, прижимая к себе мать и утирая с ее щек неунимающиеся слезы.

Вечер прошел в теплой атмосфере, как всегда проходили их семейные вечера. И мать почувствовала, словно дети стали относиться к ней с еще большим трепетом и вниманием. На сердце стало чуточку полегче, но груз того, что муж не успел узнать правды, продолжал давить все с той же силой.

Когда гости разошлись, Зоя Владимировна отправилась пораньше спать. Марина же, наоборот, долго не могла уснуть,  пошла на кухню выпить воды и решила заглянуть в комнату матери. Тихонечко приоткрыла дверь и, застыв на пороге, прикрыла лицо руками, затем потерла глаза и снова заглянула в комнату. Мать сидела на кровати, а напротив, на стуле сидел отец. Они держались за руки, смотрели нежно в глаза друг другу и разговаривали, но голосов Марина не услышала.

Она потерла виски и решила, что во всем виновата продолжительная бессонница. Женщина приняла успокоительное, и снова заглянув в комнату матери, увидела, как та спокойно спит, с улыбкой на лице, посапывая, словно младенец. 

- Вот так-то лучше, - прошептала Марина, тихонько прикрыла дверь, вернулась в спальню и, решив, что со своей бессонницей нужно что-то делать, возможно, попробовать больше гулять перед сном, укуталась в теплое одеяло.

Следующий день был выходным, и Марина решила не заводить будильник. Проснулась она от манящего запаха, доносившегося из кухни.

Женщина спешно надела халат, решив, что муж вернулся из командировки раньше времени и приготовил ей сюрприз, засеменила на кухню.

Зоя Владимировна пекла блины и чему-то улыбалась.

- Доброе утро, мамочка, - поцеловала ее в щеку дочка, - а я подумала, что Ваня вернулся пораньше. Ты почему так рано встала?

Она налила себе чай и присела за стол, взяв блинчик с вишневым вареньем.

Мать выключила плиту, убрала сковородку и присев напротив дочери, начала свой рассказ, подперев рукой подбородок.

- Только не считай меня сумасшедшей, доченька, - она осторожно посмотрела на Марину и, заметив ее заинтересованный взгляд, продолжила, - я минувшей ночью с Васей говорила, как вот с тобой сейчас. Сжалился Боженька надо мной, услышал молитвы мои неустанные. Отпустил ко мне Васеньку на пять минуточек, утешение мне дал…

Старушка расплакалась и опустила взгляд. Марина взяла ее руку в свою теплую ладонь и нежно поцеловала.

- Мамочка, не плачь, пожалуйста, расскажи…

- Пришел Василий ночью, присел на стул у кровати и так смооотрит на меня и улыбается. – продолжила старушка, -  Я обрадовалась и тут же каяться перед ним начала, а он палец положил к губам, чтоб замолчала я и сам продолжил… Не надо, говорит, Зинулечка, на это время тратить. Я все знал

ведь с самого начала, но боялся потерять тебя, вот и молчал. Ты как только в дом наш, говорит, вошла, мне сразу это странным показалось. Уходила Зоя болезненная, бледная, а вернулась из города совсем другой. Не могла такого чуда произойти так мгновенно. Я понять не мог сначала, - говорит, а потом другие ситуации подтверждали то, что будто подменили Зою. Я тогда поехал, - говорит, в деревню вашу, старожил нашел, поговорил, так и узнал, что две вас было. Вот, потом к врачу поехал, про болезнь Зои узнал, потихоньку все и выяснил, но обвинять не мог я ни тебя, Зинулечка, ни Зоиньку. Обе вы лишь обо мне и детях думали, в чем вас винить. Нашел могилку Зоину, что под именем Зины похоронена была, поговорил посидел и отпустил, а тебе решил не говорить ничего. Видел я, как не просто было тебе в роль жены и матери вживаться. Но ты справлялась очень хорошо и нас любила чисто, всей душой, за что очень благодарен и теперь…. Я смотрела на него, слушала и поверить не могла. Сначала думала, что сон. Но говорят, когда во сне покойные приходят, то холодом веет от них. А Васенька не был ни холодным, ни горячим, от его прикосновений и близости не было ни страшно, ни холодно. Наоборот, спокойно становилось от слов его. Вот, значит, говорит он, Зиночка, ты прекрати себя винить. И знай, что я тебя любил до последнего вздоха, тебя, Зиночка, за душу твою. Зою я любил в свое время, а потом тебя полюбил. А теперь ты, говорит, живи спокойно, ты детям нашим еще нужна, а за меня, говорит, не горюй, мне тут совсем неплохо… После этих слов он поднялся со стула, улыбнулся и сказал: Вот только блинов твоих не хватает… И исчез… Будто и не было….

Старушка вытерла глаза и, посмотрев на дочь, еще раз повторила:

- Он вправду приходил, доченька, я не сошла с ума. Вот как тебя его я видела, сжалился Боженька надо мной… Не думай, что я сумасшедшая, просто поверь.

Марина улыбнулась и снова поцеловала руки матери:

- Я так не думаю. Я верю тебе, мамочка…